«Мишель»

Был неудачный этюд. Я выскочил на меленькую сцену и стал ругать своих однокурсников которые что-то перепутали с текстом и мизансценой. Все не так как я хотел! Как футбольный форвард в финале мирового чемпионата не попавший в открытие ворота я схватился за голову! За спиной люди выходили со зрительного зала, и было полное ощущение, что это провал! Я отрывался на крик! Когда я уже устал кричать, и меня кто-то действительно должен был остановить, послышалось:
-«ПриВИЕт».
Произношение было особенным. Не русским. Особенно как-то прозвучало «…ВИЕт». И глаза очень зеленные. Наверное, он еще не слышал, как русские орут. Поэтому он улыбался. Мне тоже, получается, пришлось улыбнуться. Мишель. Так его звали. Парижанин, зарабатывающий летом извозом на мотоцикле почты и в итоге приехавший на эти деньги учиться в Москву. Корни его были русские. Бабушка с его мамой, оказалась после войны в Польше. Мама вышла замуж. Родился Мишель и младший Володя. Семья с польским папой не сжилась. Уехали в Париж. Там и рос Мишель с отчимом. Семья любила Тургенева и в Бужевали они семьей были смотрителями дома этого великого русского писателя. В 90-х после развала СССР, Мишеля потянуло в Россию… Вы знаете ощущение, когда у тебя другом становиться иностранец особое. Это как после «Запорожца» в «Пежо» пересядешь. Это другой мир. «Честерфилд» я поменял на «Житан». После фильма Антониони «Профессия репортер», где Николсон так красиво курит «Честерфилд», я понял, что это мое. Но вот приехал Мишель и появился «Житан». Увидеть Париж, перекурить «Житан» и умереть! А когда наш преподавателю раскуривал привезенный Мишелем специально для него «Житан», это был особый ритуал раскуривания. В центре мастерской, сидя на стуле и рассказывая байки о профессии, он шоркал без конца зажигалкой, крутил в руке стильную синюю пачку и … курил! Никто из индейцев в этот момент его не слушал.
Учеба продолжилась, дружба и, конечно же, попойки… Я многому учился у Мишеля. Я научился играть на пианино. Я научился говорить. По любой теме и получать удовольствие. Говорить, говорить…. «bonne ann;e» «salut». И главное любить жизнь. Даже тогда когда Мишеля оставила девушка из французского посольства, и Мишель на пустыре за птичьим рынком кричал от боли, Мишель любил жизнь. И его этюды, и смех, и фильмы в подражании Чаплину — говорили о том, что Мишель любил жизнь, и я у него этому учился.
Мы были на прицеле друг у друга. Это бывает, представьте, много людей в мастерской, крики шум, а мы держим друг друга на прицеле. «Все нормально»? «О кей»! «А у тебя»? «Супер». Так проходили учебные годы, и был еще Вивальди. Конечно, был Вивальди. Мишель покупал траву, я мороженое и чечевичную кашу с луком. Мы ехали к нему на Таганку. Все это жарилось, курилось, мороженое елось и включалось «Времена Года». Мы лежали на полу и, глядя в потолок, рассказывали, кто что «видел». Потом пробивало на «хавку» и после поедания со сковородки чечевицы, я на стене карандашом объяснял своему необразованному иностранному товарищу как устроен мир. В общем, на стене был круг потом вокруг еще круг, потом еще круг… Мишель все понимал. Утром я долго смотрел в стену и задавался вопросом продолжать свою теорию или нет. Вообще французы удивительно пьют водку, мелкими глотками и с удовольствием, как лимонад. Мы наоборот крупными, и занюхать лучше, чем закусить. Французы много говорят, когда пьют и веселятся, мы же много закусываем, занючиваем и что-то придумываем «оригинальное». В один из таких попоек наш однокурсник попытался сделать это «оригинальное» переспать с ирландкой. Она же была влюблена в Мишеля, а тут наш мужик. В общем, крик, все проснулись, она выскочила с криком, хлопнула дверью и ушла на прощанье, бросив по-английски «You dead!» Ты мертвец! Класс! Как красиво все. «Да все нормально, не ссыте, бабы они везде бабы, поорут и забудут», сидя в кресле успокаивал один из актеров фильма Мишеля… Но не забыли. Потом был звонок с посольства Ирландии в институт и допросы в каком-то обезьяннике. Супермен московский с кобурой по верх, белой рубашке крутя в руках «Lucky strike» как с крутого фильма боевика спрашивал: «Ну, че, там было, давай колитесь»! Ему было очень интересно. А нам нет. Весь институт после на нас пальцами тыкал. Потом ирландские студенты-боевики стороной обходили наш курс. Они вообще всегда всех стороной обходили. Потому что так пить и не обходить стороной нельзя… Я честно никогда не мог так пить как однокурсники. Любимым моим предметом в доме Мишеля был его унитаз. Его я обнимал чаще, чем кого-либо. И паркет куда-то вечно улетающий. Сидишь обняв унитаз и пытаешься паркет поймать пьяными глазами. Вот ты поймал, держишь, держишь, и-и-и-и опять ушел паркет! Как только паркет уходит надо опять держаться крепче за унитаз. Потом на утро мы курсом шли в «калитниковские» бани, это на Таганке, там все с водкой и с лимоном обычно все заканчивалось. Три дня пить я не мог. На лице всякая хрень, и идешь усталый, и обязательно какой-нибудь автомобиль по пальцам ног колесом проедет. Мишель уезжал в Париж, а потом опять приезжал. Встречали его всем курсом. Прямо с аэропорта на четырех машинах проезжая по Тверской открывали окна и высовывали голые задницы. Так и ехали. И был еще новый год у какого-то Петлюры, где курс понял, что здесь никак не повеселиться, и что это не наша компания, мы покидаем восьми-комнатный особнячок и двенадцать человек за двадцать минут до того как пробьет полночь замерзшие забиваемся в старенький «Москвиченок» случайно нам остановившейся на Тверской, и кричим: «На Таганку»! Холод. Обмерзшие девчонки, давят ногами на мои туфли с белыми носками и зубная боль прямо в новый год! И много водки, которая так и не снимает эту зубную боль!
Все это должно было закончиться. Появилась в нашей компании Ксюша. Хорошая девушка. Влюбился в нее Мишель и не стало больше пьянок. Ну и хорошо думал я. Займусь учебой. На время мы потеряли друг друга из прицела. Через несколько месяцев я по делам заехал к Мишелю и поразился совсем другой квартире. Убранной, потолок отбелен на стене фотообои и на кухне ни одной грязной тарелки. Супер. Мы сидели в красивых удобных креслах, и перекидывались разными фразами, только для нас двоих имеющих какой-то смысл. На месте где я обычно рисовал круги, объясняя как устроена вселенная было бело и чисто. Супер. И Ксюша супер. ТАКАЯ деловая веселая, и шустрая, отчего даже казалось, что Мишель стал спокойным ни неспешным. Мы поговорили о кино, и я поехал. Я был очень рад за Мишеля. После его криков на пустыре и бесконечных пьянок с непонятными дамами это была неплохая партия.
Через некоторое время я слышал, что Мишель крестился и стал отмечать многие христианские праздники. Все удивлялись его переменам. Однажды я услышал тихий разговор в буфете своих однокурсников: «Ты слышал, Ксюша держала пост когда была в положении и ребенок, родившийся через несколько дней умер…» Никто не мог дозвониться до Мишеля. Телефон он не брал. Потом они уехали с Ксюшей в Париж, и после возвращения со слов однокурсников они не смоги быть вместе, и расстались. Никто не знал как себя вести в этот момент. Я тоже молчал сутками и никак не мог поверить в случившееся. Я не помню, чтоб мы еще раз пересеклись… У каждого свои проблемы и своя дорога.
Прошло одиннадцать лет. Не помню, почему, но была причина, и мы созвонились и решили встретиться. Мишель прилетел в Уфу. Все тоже приВИЕт! Все те же зеленые глаза. Мишель рассказал, что снимает по всему миру фильмы для туристических агентств, и пока на жизнь это хватает. Мы поехал на двух «Ситроенах» в деревушку Париж на границе с Башкирией. Деревню назвали в честь победы в Отечественной войне 1812 года. Я взял камеру и стал снимать фильм «Путешествие из Парижа в Париж». Изменилось время и декорации, но мы так же говорили о Вивальди и мироустройстве и помните как у Коэлье «На берегу Рио-Пъедра села я и заплакала» так и мы, смешав кумыс с водкой и напившись «На берегу Инзера сели мы и заплакали»…
И, наверное, никто не должен был этого видеть. И никто этого не видел…
После шумных национальных застолий и бесконечных подъемов и спусков с гор Мишель, подарив мне джинсовую коричневую рубашку, улетел…
Через несколько месяцев, в Москве, мне рассказали, что Мишель влюбился, купил квартиру под Парижем и что сейчас ему не до нас. Это было в кафе на Курской, и разговор о Мишеле прошел вскользь, тут же вступили другие темы, но я был очень рад. Впервые, я долго не мог убрать улыбку со своего лица. Удачи, Мишель!